0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Ко мне на суд как баржи каравана

Борис Пастернак — Гефсиманский сад: Стих

Мерцаньем звезд далеких безразлично
Был поворот дороги озарен.
Дорога шла вокруг горы Масличной,
Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной».

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, осиленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников себя предаст».

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди — Иуда
С предательским лобзаньем на устах.

Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек.
Но слышит: «Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы мне сюда?
И, волоска тогда на мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты».

Статья в тему:  Как предоставить дополнительные документы в суд

Анализ стихотворения «Гефсиманский сад» Пастернака

Стихотворение «Гефсиманский сад» — вершина философской лирики Бориса Леонидовича Пастернака, крупнейшего поэта, прозаика, переводчика XX века. Это произведение подводит итог как роману «Доктор Живаго», так и размышлениям самого поэта о жизни, смерти, прошлом и будущем.

Стихотворение «Гефсиманский сад» написано в 1949 году. Оно завершает цикл стихотворений из романа «Доктор Живаго». Его автору 59 лет, он давно находится в немилости у советской власти, едва минул год, как был уничтожен тираж его сборника «Избранное». И в этот период Б. Пастернак, по сути, пересказывает вечное Евангелие, выводя земную историю за рамки идеологий, суеты, человеческих заблуждений и преступлений.

По жанру — философская лирика, по размеру — пятистопный ямб с перекрестной рифмой, 14 строф. По композиции его можно разделить на 4 части: в первой — обманчиво мирный ночной пейзаж, во второй молитва Спасителя, в третьей — арест, а четвертая перекликается со второй, и состоит из прямой речи Христа — победителя смерти.

Основа стихотворения — свидетельство апостолов Матфея и Луки о последних днях земной жизни Христа. Привычный ночной пейзаж, камерность лирического повествования сменяются картинами евангельских событий, предчувствием приближения Страшного Суда. Поэт как бы ведет своего читателя к вневременным событиям Нового Завета. Автор не только пересказывает, но и впрямую цитирует, чуть перефразируя, Евангелие. Гефсиманский сад — начало крестного пути Спасителя, место предательства и, на первый взгляд, крушения всех надежд.

Стихотворение построено на контрасте, противопоставлении. Лексика возвышенная (скорбит, небытия, лобзаньем, восстану), нейтральная, просторечная (валялись, головорезам, скопище). Эпитеты: серебристые, страшного. Олицетворения: дорога шла, маслины пытались шагнуть. Сравнения: ход подобен притче, на суд, как баржи каравана, как смертные, как мы. Повторы: Я в гроб сойду.

Все произведение — одна большая метафора. Ночная даль — край уничтоженья и небытия, близящийся огонь, сожигающий Землю и все дела на ней, отражен в словах: и ход веков может загореться на ходу. Используется прием инверсии: протекал Кедрон, начинался Млечный путь. Один из смыслов стихотворения заключен в словах к человеку: спор нельзя решать железом. В последних строфах накал произведения поднимается до высоты эпоса.

Ключ к пониманию романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» — стихотворение «Гефсиманский сад». Поэт, сам осужденный и ошельмованный земными властями, создает эпическое произведение на основе Евангелия о судьбах мира.

Статья в тему:  Когда списать долг контрагента если суд признал банкротом

Ко мне на суд как баржи каравана

Истину ищут одиночки и порывают со всеми, кто любит ее недостаточно.

«Лара моего романа» — так говорил поэт Борис Пастернак об Ольге Ивинской, которая была его последней любовью и прототипом главной героини «Доктора Живаго». Книга, которую вы сейчас держите в руках, рассказывает об этой любви, о верности и гражданском мужестве людей, наделенных доброй душой и удивительным талантом, об их жизни в условиях советской действительности. Читателю откроются яркие — в том числе малоизвестные и почти никому не известные до сей поры — страницы пастернаковского творчества того периода, когда в ответ на присуждение поэту Нобелевской премии на него с яростью набросились советские писатели и власти. Не сломаться, выдержать агрессивный натиск системы, на себе испытать предательство «друзей и родных» и продолжать творить — это стало возможным только благодаря поддержке близких по духу людей, таких, как Ольга Ивинская и ее дети Ирина и Митя, как Ариадна Эфрон (дочь Марины Цветаевой) и преданный друг семьи Кома Иванов.

Автор книги Борис Мансуров был дружен с Ольгой Ивинской, ее сыном и дочерью. Благодаря его стараниям впервые в России вышла в свет книга воспоминаний О. Ивинской «Годы с Борисом Пастенаком. В плену времени», еще в конце 1970-х издававшаяся в двадцати странах мира, но запрещенная в СССР. Борис Мансуров сумел записать и сохранить воспоминания о встречах и разговорах с Ольгой Ивинской, включая более сотни откровенных, увлекательных бесед, которые касались малоизвестных фактов, ситуаций, обстоятельств жизни и творчества Бориса Пастернака.

Ольга Всеволодовна Ивинская рассказала о реальных причинах и истоках рождения блистательных стихотворений из «тетради Юрия Живаго», знаменитого цикла стихов «Когда разгуляется» и всемирно известного перевода «Фауста» Гете.

С 1994 года Борис Мансуров участвовал в заседаниях судов по делу об архиве Ивинской. Он приходил туда вместе с ее сыном Митей — Дмитрием Виноградовым, страдавшим от неизлечимой болезни. Острые, откровенные Митины оценки важных эпизодов жизни его матери и Бориса Пастернака постоянно присутствуют в тексте книги.

Читатель узнает о причинах изъятия следователями КГБ в 1949 и 1960 годах архива Ивинской и о том, почему он и сегодня не возвращен законным владельцам.

Специальная глава посвящена рассказу Ивинской о завещании Пастернака и включает материалы из публикаций, вышедших после смерти Ольги Всеволодовны. Это сборник «А за мною шум погони…» (2001), книги Зои Маслениковой «Портрет Бориса Пастернака» (1995), Карло Фельтринелли «Senior Servis. Жизнь Джанджакомо Фельтринелли» (2003), Серджо Д’Анджело «Дело Пастернака. Воспоминания очевидца» (2007), а также письма Ариадны Эфрон к О. Ивинской и И. Емельяновой («Жизнь есть животное полосатое», 2004).

Статья в тему:  Какой суд рассматривает удо

Большая глава книги посвящена интереснейшей переписке Пастернака с «пламенным другом» из Германии Ренатой Швейцер — об этом, к сожалению, пока очень мало известно российским читателям.

Книга «Лара моего романа» проиллюстрирована уникальными фотографиями. В приложении дана краткая биографическая информация об Ольге Ивинской, Вадиме Козовом, Израиле Гутчине, Константине Богатыреве и Серджо Д’Анджело.

Ранее публикации Б. Мансурова о Борисе Пастернаке и Ольге Ивинской выходили в журнале «Большой Вашингтон» (США) и в парижских изданиях — журнале «Грани» и газете «Русская мысль».

Автор этой книги, которая безусловно найдет своего читателя в России и за рубежом — ведь интерес к творчеству выдающегося поэта России растет, — бережно хранит редкое издание с автографом Бориса Пастернака, подаренное ему сыном Ольги Ивинской. На титуле — дарственная надпись, исполненная символического смысла:

Эта книга подарена мною Борису Мансурову, испытанному, верному, любящему другу моей мамы, О. В. Ивинской, и, в порядке наследования — моему.

В судный день 28 августа 2000 г.

Д. А. Виноградов, сын О. Ивинской.

Б. Пастернак выразил бы Боре Мансурову свою признательность более многословно. Но — что делать!

Встречи с Ольгой Ивинской

«О как я люблю тебя» — и в письме, отправленном через три дня: «Милая моя жизнь!» Эти слова написал Борис Пастернак своей возлюбленной Ольге Ивинской из тбилисской ссылки в феврале 1959 года. Его выслали из Москвы на время пребывания в столице правительственной делегации из Великобритании. Премьер-министр Гарольд Макмиллан включил в свою программу встречу с Борисом Пастернаком — нобелевским лауреатом 1958 года по литературе, однако после многомесячной травли поэта, инспирированной партийными идеологами в ответ на присуждение ему Нобелевской премии[1], этой встречи советское правительство допустить не могло. Органы госбезопасности, осведомленные о том, что многие журналисты хотели бы встретиться с Ларой романа Пастернака «Доктор Живаго», отправили Ивинскую из Москвы в Ленинград. Об Ольге-Ларе широко было известно за рубежом из писем Бориса Леонидовича к сестрам в Англию, из интервью Фельтринелли — издателя «Доктора Живаго», из выступлений немецких журналистов, посещавших Ивинскую и Пастернака в Москве и Измалкове. Об этом рассказывал во Франции и Англии французский аспирант, славист Жорж Нива, друживший с дочерью Ольги Всеволодовны Ириной, студенткой литературного института[2].

Статья в тему:  Сколько кассационных военных судов

Впервые я услышал стихи Бориса Пастернака осенью 1953 года в Самарканде, где родился и учился у выдающихся педагогов, сосланных или эвакуированных во время войны из Ленинграда и Москвы. Уровень преподавания был очень высоким: из 53 выпускников 1954 года золотых медалистов было 12, серебряных — 7. В тот год 21 выпускник нашей школы отправился поступать в вузы Москвы и Ленинграда, и все поступили.

Наша учительница русского языка и литературы Жозефина Людвиговна — немка, высланная в начале 1941 года из Ленинграда, — впервые прочла нам, ученикам десятого класса школы № 37 имени Пушкина, пастернаковский «Марбург» и цветаевское «Моим стихам».

Когда я учился в Московском энергетическом институте, до нас, технарей, осенью 1958 года докатились «волны народного гнева», захлестнувшие «клеветника и предателя» Пастернака, которому подлые империалисты заплатили 30 сребреников в виде Нобелевской премии. Мой однокурсник и сосед по комнате в общежитии, 30-летний Халик, член КПСС, проводил с нами разъяснительную беседу об антисоветской роли Бориса Пастернака. Эти материалы ему выдали на внеочередном партбюро факультета в МЭИ, чтобы остановить возможное брожение умов: студенты ведь не читали романа Пастернака и могли не понять причин «всенародного гнева».

В 1993 году я рассказал Ольге Ивинской о просветительских беседах моего однокурсника со студентами. И вот что она поведала о событиях той осени 1958-го:

В то время Евгений[3] уже не служил в армии и работал преподавателем — по-моему, как раз в МЭИ. Он был членом партии и, конечно, по требованию партийной организации и органов вынужден был приехать утром 28 октября 1958-го в Переделкино и вместе с Леней[4] потребовать от отца оказаться от Нобелевской премии. Об этом в гневе говорил Борис Леонидович, когда неожиданно в полдень пришел в нашу избу совершенно опустошенным и при Мите стал просить меня вместе уйти из жизни.

Леня говорил мне о шантаже органов осенью 1976 года, потрясенный убийством Кости Богатырева. Он сообщил, что 27 октября 1958-го его вызвали в МГУ на беседу с участием неизвестных в штатском и сказали, чтобы завтра он не приходил на занятия, а отправился с утра к отцу в Переделкино. Ему заявили, что если Пастернак не откажется от Нобелевской премии, его, Леню, исключат из МГУ и отправят в армию на перевоспитание как члена семьи антисоветчика.

Статья в тему:  Как растянуть суд

Борю я успокаивала, убеждала, что власти вынудили детей прийти к отцу с ультиматумом. Мне непонятно, почему до сих пор Евгений сам об этом не написал. Борис Леонидович говорил тогда, что советская власть непрерывно превращает детей в Павликов Морозовых.

Ко мне на суд как баржи каравана

Вы понимаете, почему я не могла написать об этом в своей книге о Пастернаке? Даже за то, что было мною рассказано в ней, я получила множество злобных угроз от советской писательской братии и представителей органов. Как мне передавали друзья, шли доносы с требованием предать меня суду за разглашение «закрытых материалов» собрания советских писателей, где злобной травле подвергли Пастернака. Его изгнали из Союза писателей и потребовали «выслать предателя из страны». Я думаю, меня спасло то, что власти решили сделать вид, будто моей книги вообще не существует. Ведь советские власти, как и я, считали, что эта книга при моей жизни не выйдет в России[186].

«Гефсиманский сад» пророчески предвосхитил огромный интерес столетий к творчеству Бориса Пастернака. Этому интересу способствовала и талантливая книга Ольги Ивинской «В плену времени. Годы с Борисом Пастернаком». Прочитав ее, известный знаток русской литературы Глеб Струве написал: «Несмотря на ГУЛАГ, Лара выполнила данное Пастернаку слово. Она будет долго жить в своих словах, написанных ею как пленником времени. Ее мощное писательское дарование — великолепное описание людей и событий — даст этой книге долгую жизнь. Пастернак знал, что делал, когда выбрал Ивинскую источником своего вдохновения».

В одной из первых бесед с Ивинской я спросил, как родилось такое ошеломляющее стихотворение — «Рождественская звезда». Ольга Всеволодовна вспомнила дни первых встреч с Борисом Пастернаком, которые ранее описала в своей книге, но в своем рассказе существенно дополнила:

Если для меня встреча с Борей и его любовь стали каким-то озарением, открывшим мне высший смысл жизни, то для него наша встреча стала встряской, которая пробудила Бориса Леонидовича от странной, многолетней творческой спячки. Ему вновь, как когда-то давно, в период «Сестры моей — жизни», строку стало диктовать чувство. Такого творческого всплеска к 56 годам жизни Пастернак уже не ожидал и был этим сильно удивлен. Провожая меня из редакции на Пушкинской площади до Потаповского переулка в начале зимы 1946 года, Борис Леонидович возбужденно и радостно говорил, что наша встреча даст ему силы возродиться и вновь начать писать стихи о красоте и тайне жизни.

Статья в тему:  Кому подчиняется военный суд

Из окна моей комнатки на Потаповском Боря однажды увидел в вечернем небе свет яркой звезды. Глаза его вспыхнули, и он сказал:

— Да, да… это будет звезда Рождества, знаменующая начало моей новой жизни. Таким должно стать главное стихотворение романа.

На мой взгляд, от последующих преследований Ивинскую защитил дорогой подарок Дж. Фельтринелли советским властям. Он обменял в 1962 г. автографы работ К. Маркса, переданные им в архив ЦК КПСС, на свободу и неприкосновенность Ольги и Ирины, о чем пишет Карло Фельтринелли в своей книге об отце. На с. 184 книги Карло приведен текст письма Дж. Фельтринелли к X. Шеве от 2 июля 1962 г.: «Я думаю, не стоит распространяться о той роли (большой или малой), которую я сыграл в освобождении О. (Ольги!) и И. (Ирины!). Состоялся контакт между здешней и московской партиями. Возможно, я оказал русским услугу, передав им документы, о которых Вы знаете. Но Ирина не должна знать об этом (Ирину освободили досрочное 1962 г. — Б. М. ). То, что сделали русские в отношении освобождения Ирины и, возможно, для скорого освобождения Ольги, было сделано по их доброй воле, без давления и переговоров. Мы должны сохранить лицо, и лучше, чтобы девушка знала как можно меньше о событиях, предшествовавших ее выходу на свободу». «Для последующего освобождения Ольги в 1964 г., — пишет Карло, — отцу пришлось оказать давление на Фиделя Кастро».

Гефсиманский сад

Страстная седмица. Впереди Великий Четверг. День, когда Христос придет в Гефсиманский сад и, обращаясь к Отцу Небесному, произнесет моление о Чаше.

Спаситель был подобен нам во всем, кроме одного — он был без греха. Грех — это отступление от воли Божьей. В момент, когда человеческая природа Христа обнаружила свою слабость и ограниченность, он преодолевает внутренний конфликт, подчиняя свое человеческое начало началу Божественному. Вот как этот самый важный момент в истории человечества передан в стихотворении великого русского поэта Бориса Пастернака:

«Гефсиманский сад» Борис Пастернак

Мерцаньем звезд далеких безразлично
Был поворот дороги озарен.
Дорога шла вокруг горы Масличной,
Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной».

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, осиленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников себя предаст».

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди — Иуда
С предательским лобзаньем на устах.

Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек.
Но слышит: «Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы мне сюда?
И, волоска тогда на мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты.

Если в тексте Евангелия подробно описываются события этого дня — Тайная Вечеря и Моление о Чаше в Гефсиманском Саду, то в стихотворении событийный ряд обозначен пунктиром. Главное здесь — сам Христос, его приятие Божественного замысла. Обратите внимание, как неоднороден пейзаж, это не только описание конкретного места действия — Масличная Гора, река Кедрон, дорога, сад и надел земельный; это описание Космоса: мерцание звезд и млечный путь и неба, если шире — Вечности. С самого начала земное, происходящее в саду, тесно связано с горним, земное включено в общий замысел. Христос, который в стихотворении обозначен местоимениями Он и Я, вписан в этот величественный пейзаж, но оказывается более значительным, нежели природа.

Статья в тему:  Клип где парень поет в суде

Далее следует, прямая цитата из Евангелия «Душа скорбит смертельно, Побудьте здесь и бодрствуйте со мной». И сразу же за ней: «И был теперь как смертные, как мы». А далее усиление утверждения земной природы Христа и «ночная даль теперь казалось краем уничтоженья и небытия. Простор вселенной был необитаем, и только сад был местом для житья». Он должен совершить выбор как обычный человек, и он совершает. Он, безгрешный, берет на себя грехи всего человечества, это очень тяжелая неподъемная ноша, мучительный выбор. В тексте об этом две строки, но какие(!): «Чтоб эта чаша смерти миновала, в поту кровавом он молил Отца». Две строки, а в них полнота переживания жизни каждого живущего на земле, поэтому и «пот кровавый».

Здесь мы можем предположить параллель между Эдемом и Гефсиманским садом, в смысле совершаемого судьбоносного выбора. Если Адам, нарушает волю Божью, и тем привносит в мир грех и смерть, то Христос своим выбором искупает грехи Адама и его потомства и дает людям надежду на спасение и бессмертие.

Время в стихотворении неумолимо движется вперед, судьбоносное решение принято «Час Сына Человеческого пробил. Он в руки грешников себя предаст». Христос покорился воле Отца. Другое решение невозможно, неприемлемо. А далее мы видим, как пытается противиться решению один из апостолов — Петр. Он поступает как грешный человек согласно своему, а не Божественному представлению сына Божьего «Петр дал мечом отпор головорезам и ухо одному из них отсек». И тут Христос напоминает Петру (и всем нам!) о том, что жизнь — это покорность участи, признание «Великого замысла», а не сопротивления ему. «Сейчас должно написанное сбыться, пускай же сбудется оно. Аминь».

Статья в тему:  За что сударкина подала в суд на бородину

Кульминация стихотворения — в двух последних строфах:

«Ты видишь ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко Мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты»

Поэт раздвигает временные рамки событий и показывает, как это событие переворачивает историю и меняет смысл грядущих времен.

Впереди Великий Четверг. Гефсиманский сад и моление о Чаше.

Текст песни Пастернак. Из стихотворений Юрия Живаго — Гефсиманский сад

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: “Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной”.

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду. На земле
Ученики, осиленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: “Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников себя предаст”.

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди — Иуда
С предательским лобзаньем на устах.

Статья в тему:  Как снять с поручителя ответственность после решения суда

Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек.
Но слышит: “Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы мне сюда?
И, волоска тогда на мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты”.

Смотрите также:

  • Пастернак. Из стихотворений Юрия Живаго — На Страстной

Все тексты Пастернак. Из стихотворений Юрия Живаго >>>

Flickering stars of distant indifferent
There was a turn of the road illuminated.
The road went around Mount of Olives,
Beneath it, Chedron flowed.

The lawn was cut off from half.
Behind her began the Milky Way.
Gray silver olives
They tried to step into the distance through the air.

In the end there was someone’s garden, put on a land.
Leaving the students behind the wall,
He told them: “The soul grieves mortally,
Stay here and watch with me. ”

He refused without confrontation,
Like from loaned things
From omnipotence and wonderworking,
And now he was as mortal as we are.

The night distance now seemed to be the edge
Destruction and nothingness.
The universe was uninhabited
And only the garden was a place to live.

Статья в тему:  Какова роль суда в защите прав человека

And looking into these black dips
Empty, without beginning and end
So that this chalice of death has passed
In a bloody sweat, He prayed to the Father.

Mitigated by prayer to mortal languor,
He went over the fence. On the ground
Pupils overpowered by a nap
Lying in the roadside feather grass.

He woke them: “The Lord has granted you
To live in my days, you have settled down like a layer.
The hour of the Son of Man has struck.
He will betray himself into the hands of sinners. ”

And he just said, from nowhere
A crowd of slaves and a crowd of tramps,
Lights, Swords and Ahead — Judah
With treacherous kiss on the lips.

Peter rebuffed the thugs with a sword
And the ear to one of them is a compartment.
But he hears: “The dispute cannot be resolved with iron,
Put your sword in place, man.

Really the darkness of winged legions
Would your father fit me here?
And then, without touching the hair on me,
Enemies would scatter without a trace.

But the book of life approached the page,
Which is more expensive than all the shrines.
Now the written must come true,
Let it come true. Amen.

You see, the passage of time is like a parable
And it can catch fire on the go.
In the name of her terrible greatness
I’ll go down in voluntary agony.

I’ll go down and rise on the third day,
And, as rafts rafting down the river,
To my court, like caravan barges,
Centuries will float out of the darkness. ”

Источники:

http://rustih.ru/boris-pasternak-gefsimanskij-sad/

http://www.litmir.me/br/?b=193623&p=35

http://www.rulit.me/books/lara-moego-romana-boris-pasternak-i-olga-ivinskaya-maxima-library-read-316219-61.html

Гефсиманский сад

http://onesong.ru/15/Pasternak-Iz-stihotvoreniy-Yuriya-Jivago/tekst-pesni-Gefsimanskiy-sad

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector